Тексты древнерусских летописей и исторических повествований дают обширный фактический материал по истории древней Руси, подчас изобилующий разного рода деталями. Однако, освещение любых исторических фактов зачастую зависит от отношения к ним самого писца, его (или его заказчика) осведомлённости, моральной и религиозной ориентации, но в наибольшей степени от поставленных политических целей - всё это накладывает отпечаток на характер изложения материала, но читатель, давая беспристрастную оценку фактам, сопоставляя тексты разных источников, может получить более объективную картину событий прошлого. Попробуем же выделить и осмыслить одни только факты, отделяя их от домыслов и прикрас, изложенных писцом. В этой статье нас интересуют два эпизода из истории Руси, это принятие христианства князем Владимиром и крещение Руси. Оба они довольно подробно описаны в "Повести временных лет".
1. Перед крещением
Перед тем, как начать изложение событий, связанных с крещением Владимира, автор "Повести временных лет" снабдил свой текст подробным описанием разговоров князя с различными религиозными миссионерами по поводу возможности принятия одной из вер, о совещании Владимира с приближёнными и о так называемом "испытании вер" своими послами. Фрагмент этот имеет, скорее, мифологическое, нежели историческое происхождение. Некоторые историки ставят под сомнение реальность описанных в нём событий. Назначение этого фрагмента - логически обосновать принятое позднее Владимиром решение в пользу христианства. Так оно и выглядит на первый взгляд, но только на первый. Если попытаться детально вникнуть в каждый приводимый аргумент, вся их логика оказывается поверхностной, где-то даже наивной. Итак, Владимир подвергает оценке разные религии окружавших Русь народов. В разговоре с болгарами он взвешивает все "плюсы" и "минусы" их веры, как сказано в повести, "веры бохмиче"[1]. Допустим, ему не нравится обрезание и отказ от свинины, но воздержание от вина он также причисляет к недостаткам! Радость пития для Владимира выше, и он отвечает: "Руси есть веселие пить, не можем без того быть!"[2].
А чем Владимира привлекает их вера? Оказывается, разрешением бога "невозбранно предаваться всякому блуду"![3] Более того, Владимир не просто выслушивает послов из предписаний этикета, а увлекается именно этой стороной рассказа, "потому и слушал их всласть"[4]. Писец, невольно коснувшись в своём повествовании этой, столь очевидной всем черты нрава Владимира, даже не считает нужным воздержаться от вставки своего комментария: "Владимир же слушал их, так как сам любил жён и всякий блуд"[5]. Вот так, с позиции получения максимума удовольствия, происходит оценка Владимиром чужой веры. К критериям оценки мы ещё вернёмся, а что касается похотливого нрава князя Владимира, то он был совершенно очевиден его современникам. Наша официальная история не любит трогать эту тему, возможно, из желания придать этому историческому лицу поболее благородства, но читатель может сам судить по данным той же летописи. В 980 г., собрав поход на Ярополка в Киев, Владимир находит время заглянуть в Полоцк и, убив отца Рогнеды и не считаясь с полученным от неё отказом, силой забирает её себе в жёны. Заняв в том же году Киев и убив своего брата Ярополка, он забирает себе в жёны его жену гречанку и продолжает жить с ней не в браке. Та была уже беременна от Ярополка и в результате появляется у Владимира нелюбимый (неродной) сын Святополк, как говорит летописец, "от двух отцов". Позднее, через восемь лет, взяв силой (а точнее из-за предательства одного из горожан) город Корсунь, Владимир в ультимативной форме требует у византийских правителей Константина и Василия выдать ему в жёны сестру их Анну.
А вот как описывает Владимира Лаврентьевская летопись: "Был же Владимир побежден похотью женскою, и вот какие были у него супруги: Рогнеда, которую посадил на Лыбеди от неё имел четырёх сыновей: Изеслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и две дочери; от гречанки имел - Святополка; от чехини - Вышеслава; от другой - Святослава и Пстислава; а от болгарыни - Бориса и Глеба, а наложниц у него было 300 - в Вышгороде, 300 - в Белгороде и 200 на Берестове... И был он ненасытен в блуде, приводил к себе и замужних жён и растлял девиц. Был он такой же женолюбец, как и Соломон, ибо говорят, что было у Соломона 700 жён и 300 наложниц Пудр он был, а в конце концов погиб. Этот же был невежда, а под конец обрёл спасение"[6].
Как видим, даже если не говорить о наложницах Владимира, число которых, скорее всего, преувеличено, то шесть его жён (включая Анну из Византии), по нашим понятиям, многовато.
Итак, выясняя, чем привлекала князя Владимира вера мусульман, пришлось обратиться к фактам истории и летописным свидетельствам, объясняющим его интерес. Однако, вернёмся к беседам Владимира с делегациями миссионеров. Следующий разговор у него происходит, если верить летописцу, с послами католиков-христиан от Рима. Их вера обрисована очень скупо: кланяются, мол, богу - создателю земли и неба, соблюдают пост по силе; еда и питьё - во славу божию. Эта скудная информация, скорее всего, - не итог разговора Владимира с послами, а отражение общего туманного представления на Руси об особенностях веры католической Европы, обусловленного ограниченностью контактов, ведь ближайшие соседи Руси с запада и юго-запада, по свидетельству той же летописи, - ляхи, поляне, моравы, чехи, болгары, хорваты, сербы - суть те же славяне. Послы же из Рима русичам настолько чужеродны, что летописец называет их "немьци от Рима". "Немцами" на Руси называли вообще незнаемых чужеземцев. В столь скудной информации о католичестве Владимир у летописца даже не может конкретизировать определённых преимуществ или недостатков их веры, и свой отказ он сводит к довольно обобщённой формуле: нам это не гоже, "ибо и отцы наши не приняли этого"[7]. В данном случае отказ выглядит неубедительным, или даже надуманным, потому что его можно применить абсолютно к любой другой оцениваемой Владимиром вере.
По-видимому, влияние католицизма в то время на Русь было крайне минимально и вопрос о принятии христианства в форме католицизма вряд ли возникал всерьёз на Руси. Да он и не мог быть решён в его пользу хотя бы из-за требования католической церкви ведения службы только на латыни. Упоминание о католицизме включено в повесть, скорее всего, по соображениям литературного канона, как элемент, дополняющий описываемый ряд.
Следующий разговор Владимир ведёт с хозарскими евреями ("жидове козарьстии"). Здесь уже предметом разговора в большей степени становится спор религий с позиции трактовки самого понятия бога ("христиане же веруют в того, кого мы распяли, а мы веруем в единого бога..."[8]). В итоге беседы Владимир делает, пожалуй, единственное резонное возражение: "как же вы иных учите, а сами отвергнуты богом и рассеяны... или и нам того же хотите?[9]"
Последними присылают к Владимиру греки философа. Содержание его беседы описывается уже максимально пространно и подробно, и Владимира, похоже, уже всё устраивает. Но в этом и проявляется непоследовательность его реакций. Вряд ли он смирил свой похотливый нрав (ведь после этой беседы, перед принятием крещения, уже успев сменить пять жён, он требует себе новую - Анну). А ведь христианство, заповедав "не прелюбодействуй", свято относится к браку и нетерпимо к разводам. С другой стороны, хотя в христианстве нет жёстких предписаний к отказу от питья, но оно всегда проповедовало соблюдать во всём умеренность. Так где же прежний лозунг Владимира -"Руси есть веселие пити..."? Эти темы уже не затрагиваются, зато как сказка звучат теперь разговоры о продолжении жизни на том свете и адских муках для некрещённых. Эти рассказы оставляют в тени все прежние претензии к религиям.
Итак, Владимир выслушал всех миссионеров, но всё равно не может принять решение. На помощь созывает он "бояр своих и старцев городских" и те советуют ему послать своих лучших мужей чтобы разузнать, кто как служит богу. В результате своего едва ли не полукругосветного путешествия посланцы Владимира дают отчёт. Соотношение в нём сведений, выданных по "болгарам", "немцам" и Царьграду (именно так звучат адреса их путешествия), настолько неравномерно, что больше чувствуешь в этом не итог их похождения (скорее мифологического), а отразившееся соотношение реального влияния разных религий на Русь. Судите сами: по "болгарам" и "немцам" не озвучено никаких конкретных названий местностей или городов; по "болгарам" дан лишь краткий насмешливый отзыв о том, как выглядит их молитва: "стоят там распоясанные; сделав поклон, сядет и глядит туда и сюда, как безумный, и нет в них веселья..."[10], а по "немцам" вообще ничего, сказано только, что "пришли ... к немцам и увидели в храмах их различную службу, но красоты не увидели никакой"[11]. Более того, о католиках мы больше узнаём не от посланцев Владимира (будто они там и не были), а из речи греческого философа, беседующего с Владимиром о православии: "вера же их немного от нашей отличается: служат на опресноках, ... о которых бог не заповедал..."[12].
Соотношением реального влияния религий обусловлена, видимо, и особая подробность изложения церковной службы в православной церкви. Действительно, контакты с Византией были очень тесными (хотя бы из-за споров за побережье Понтского, т.е. Чёрного моря) и влияние греко-православного христианства было в то время на Руси действительно уже велико. Достаточно вспомнить, что уже более чем за сто лет до описываемых событий (в 860-х годах) началась проповедническая деятельность Кирилла и Мефодия среди западных славян в Великоморавии, включающая письменный перевод ряда христианских книг на славянский язык. Деятельность Кирилла, изучавшего славянские письмена и пытавшегося учить детей, упоминается и в Велесовой книге [13].
Деятельность христианских проповедников среди славян, перевод на их язык христианских книг можно назвать уже не влиянием, а целенаправленным давлением греко-православной церкви на регионы славянского язычества. И не удивительно, что в такой обстановке "выбор" Владимира падает на православное христианство.
А теперь вернёмся к критериям оценки, применяемым в повествовании к религиям. Удивительно, что религии в нём рассматриваются и оцениваются не в теологическом плане, а с позиции житейско-бытовой. Владимира и его послов интересует в первую очередь не содержательная суть каждого учения, а чисто внешняя, обрядовая их сторона, их предписания, затрагивающие те или иные стороны житейского уклада, ритуал богослужения и т.п. По большому счёту, вся изложенная в повести цепь событий - оценка вер, нащупывание в них "изъянов" или привлекательных сторон, изучение вер послами, совет с боярами - смахивает на сцену мужиков на ярмарке, выбирающих на себя рубаху: тут жмёт, та не красива, да посмотрим что там у других ещё. Летописец, возможно, следуя заказу, старается дать читателю серьёзную мотивировку сделанного Владимиром выбора, но упускает из виду, что вера - это учение, постигаемое изнутри и входящее через сердце, что её нельзя выбрать в ряду других, будто товар на прилавке. В результате получилась мифоподобная история с агитаторами-проповедниками, стоящими чуть ли не в очередь к Владимиру и вездесущими испытателями вер, вклиненная в 987 год в цепь сплошных походов Владимира.
Чтобы подкрепить мотивировку сделанного Владимиром выбора, летописец приводит, казалось бы, неопровержимый аргумент - красота. Посланцы Владимира приводят восторженное описание увиденного в Царьграде. Они поражены красотой храма, его убранством. Их поражает и сама продемонстрированная праздничная служба со всем собранным церковным клиром, пением хора, праздничными ризами патриарха и священников, заж- жёнными кадилами и пр.: "и не знали на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой,... и служба их лучше, чем во всех других странах."[14] Впечатление от всего, как свидетельствует летописец, настолько сильно, что они не в силах забыть увиденное и даже сравнивают это зрелище со сладким плодом, после которого уже не хочется ничего иного. Это кульминационное завершение рассказа о выборе веры, подводя всех к безотказному как будто аргументу, должно окончательно убедить всех ещё колеблющихся в необходимости принятия христианства и развеять все сомнения в оправданности действий Владимира.
Критерий красоты, как свидетельство истинности веры, очевидно, убедил современников Владимира; сильно действует он и на наших современников. Так, крупный русский мыслитель первой половины нашего века Павел Флоренский положил принцип красоты в основу одного из доказательств бытия бога: "примернооно может быть построено умозаключением: «Есть "Троица" Рублёва, следовательно есть Бог»."[15] Подобные изыски философии кажутся заманчивыми, но в религиозной ориентации, будучи в рамках одной из религий (любой), они теряют силу в том, что ничего не доказывают представителям других конфессий. Сказать, что та или иная религия истинна (правоверна), потому что её атрибуты самые красивые, значит бросить вызов другим верам. Нельзя забывать о максимальной субъективности этого критерия: попробуйте сказать любому мусульманину, что его мечети не красивы, или хотя бы не так красивы, как христианские храмы - он вас просто не поймёт. Красота - свойство присущее прежде всего человеческому сознанию; бог же (если допустить его существование) абсолютно нейтрален к этому понятию хотя бы потому, что ему, как единственному творцу этого мира, (по священному писанию) принадлежит всё сущее в нём - и прекрасное и безобразное, и райские птицы и гады; вернее сказать, понятия прекрасного и безобразного не присущи богу, его творение происходит вне этих критериев. Это уже более поздние мастера апологетики стали утверждать, что всё безобразное, всех гадов животного мира и т.п. создал дьявол, включая его тем самым в божественный акт творения наравне с богом, но никаких даже намёков на это не содержится в священном писании.
С другой стороны, попытка использования критерия красоты в оценке истинности веры не укладывается в реалии жизни. Так, например, многовековая история развития культовых христианских сооружений убедительно показывает, что они целиком впитали в себя и взяли на вооружение в части разработки пластики фасадов ордерную систему, используя её в некоторые исторические периоды очень активно. Её эстетические достоинства признаны многими мастерами, её с успехом используют и в наше время. Можно сказать, что ордерная система, как эстетическая концепция, выдержала проверку временем. Однако, уместно будет напомнить, что система эта была разработана и совершенствовалась в рамках языческой культуры древних греков. Язычески ориентированная культура Древней Греции (а позднее и Рима) задолго до прихода на эту землю христианства сумела создать на ордерной основе архитектурные памятники мирового значения, и в первую очередь это культовые сооружения. Теперь представьте себе христианский храм в стиле классицизма - об истинности какой веры говорит он вам: христианской или языческой, из которой он черпает средства архитектурной выразительности? Если вы ставите красоту в средство доказательства об истине, то любой христианский храм в стиле классицизма - ни что иное, как застывшее в камне свидетельство противоречивости ваших идей.
Конечно, сейчас, много веков спустя, можно рассуждать так. А тогда, в то далёкое время, довод с позиции красоты, возможно, казался современникам летописца безотказным. В результате долгих дискуссий и сомнений Владимир, наконец, решается принять христианство. Последний вопрос задаёт он боярам - где? И этот вопрос оказывается ключевым в понимании нелогичности следующих действий князя. Последуем же за ним.
2. Крещение Владимира
Цепь событий, описанных летописцем под 987 годом, предшествует событиям 988 года, связанным с крещением князя Владимира, складывается даже впечатление, будто предыдущие события объясняют последующие. Но это лишь при беглом чтении. На самом же деле, логически они никак не связаны. Описание событий 987 года заканчивается вопросом Владимира: "где примем крещение?" и ответом бояр: "где тебе любо". Казалось бы, князю, владеющему к тому моменту уже всей Русью от Новгорода до Киева, более всего подобает принять крещение или у себя в столице или в центре православия - Царьграде (Константинополе). Оба варианта имеют свои трудности. У себя в Киеве это сделать, значит прелюдно предать веру предков, а ведь именно он, лишь придя к власти в Киеве (убив брата), повелел воздвигнуть на холме, возле княжьего двора изображения всех главных языческих богов, образовавших некое подобие языческого пантеона, утверждая и прославляя этим актом веру предков. Упоминание об этом есть в Лаврентьевской летописи. Логичнее, пожалуй, пойти в Царьград, к грекам, как говорили тогда на Руси. И вот, на следующий год Владимир, действительно идет к грекам, но не в Царьград, и не с мирным желанием принять крещение, а собрав большое войско, и осадив греческий, по словам летописца, город Корсунь. Причём, намерения его насчёт Корсуня были очень и очень серьёзными: осадив город, Владимир, требуя от горожан сдаться, выразил готовность простоять хоть три года. И это всё ради предстоящего крещения? А представьте себя на месте византийских соправителей - вы посылаете своих философов ко Владимиру с целью убедить его принять крещение, он вроде бы не возражает, а на следующий год подходит к вашим землям и захватывает подвластный вам город, чтобы вы потом его крестили. Что-то тут не совсем так, а, точнее, всё совсем не так. После взятия Корсуня планировать своё крещение у Константинопольского патриарха, извините, уж слишком дерзновенно да и просто анекдотично. Впрочем, пока о крещении речь в повествовании и не возникает. Следующее, что делает Владимир - шлёт ультиматум Константинополю, грозя взять столицу, как и Корсунь. Но это просто отрезало бы все пути к крещению и Владимир, будучи всё-таки расчётливым политиком не мог не учитывать этого, если бы имел намерение креститься. Нет, намерения у него в походе были совсем иные. И, похоже, интересовал его именно Корсунь, а угрозы Царьграду более походят на желание подготовить максимально выгодную почву в переговорах об условиях мира. Если бы Владимир имел намерение взять Царьград, вряд ли он стал бы сидеть в Корсуне, дожидаясь ответа на свои требования и угрозы. А то, что дальше Корсуня его интересы не шли имеет реальный исторический смысл. Дело в том, что Корсунь (как и Сурож), города на побережье Крымского полуострова, на протяжении многовековой истории менявшие своё подчинение, - предмет постоянных споров греков и славян. В 5-1 вв. до н.э. он стал античным городом, подчинённым, очевидно, грекам (греки называли его Херсонес), с 1 в. на этих землях образуется аристократическая республика, зависимая от Рима, с 4 в. - от Византии. Прежде славяне имели широкую географию расселения и побережье моря считали землей своих предков. Об этом есть прямое упоминание в "Велесовой книге":
"Русь была растоптана греками и римлянами, которые шли по берегам морским до Сурожи. И там создали они сурожский край, ибо там был град Сурож подданный Киеву. И было это создание не добрым, а злым потому что из-за него начались битвы"[16].
Другим подтверждением того, что места эти освоены были прежде предками славян является название города: Херсонес -Корсунь. Вполне очевидно, что и греческая форма и славянская - есть разные варианты произношения одной и той же первоосновы, корень которой явно восходит к славянскому слову "Хорс"- имени солнечного божества древних славян. Причём "Херсонес" - не собственно греческий вариант названия города, а только интерпретация славянской же основы, связь её с "хорсом" очевидна.
В свете изложенных обстоятельств уместно предположить, что намерения Владимира в этом походе не шли дальше Корсуня. Это логически оправдано и тем, что корсуньский поход приходится на 988 год и логично завершает целую серию боевых походов начиная с 980 года, т.е. сразу после захвата киевского престола, и до 985 года. Серией этих походов Владимир сумел подчинить Киеву много славянских княжеств, объединив вокруг Киева обширные земли славян, положив тем самым начало сильному русскому государству. Вполне уместно в такой политической обстановке подумать и о возвращении земель своих предков - городов морского побережья. И это Владимиру поначалу удалось.
Но, похоже, греки знали слабые стороны Владимира и сумели сделать хитрый ход. Так или иначе, но предметом следующих споров становится сестра византийских соправителей -Анна. Была ли она предметом первых требований Владимира в его ультиматуме ("если не отдадите её за меня, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу"[17]) - вопрос спорный хотя бы потому, что, строго следуя условиям ультиматума, Владимир, получив Анну должен был отказаться от похода на Константинополь, но реально в ходе переговоров Анна рассматривается как выкуп за отказ Владимира от Корсуня. Заметьте, что никаких инициатив о крещении со стороны Владимира в ходе переговоров не возникает и это даже несмотря на его обещание креститься в случае взятия Корсуня. По-видимому, это обещание - тоже плод летописца. Единственное, что сейчас хочет Владимир, - это Анна. Владимир теперь делается жертвой своего желания, ради него он готов не останавливаться ни перед чем. Сыграв на этом интересе, теперь уже греки выдвигают дополнительное условие: Владимир должен принять крещение, чтобы соблюсти предписания веры - нельзя, мол отдавать крещёную за иноверного. Именно от них исходит инициатива крещения. Следует обратить внимание, что в контексте ведущихся переговоров крещение - не цель стремлений Владимира, а всего лишь побочное условие для овладения Анной, и Владимир с лёгкостью на него соглашается. С не меньшей лёгкостью выполняет он и основное условие - оставляет занятый им город: "Корсунь же отдал грекам как вено за царицу"[18]. Расчёт греков же здесь чётко обозначен самим летописцем в обращении Василия и Константина к сестре: "может быть, обратит тобою бог Русскую землю к покаянию, а греческую землю избавишь от ужасной войны"[19]. Для одного Анна становится целью, для других - средством, с её собственным желанием, а точнее нежеланием, уже никто не считается.
Казалось бы, уже всё решено, и вдруг возникает в повествовании поистине сказочная сцена с внезапной слепотой Владимира и чудодейственным излечением после принятия крещения, источник которой угадывается в новозаветных описаниях чудес Христа. Смысл её также очевиден - дать ещё один "безотказный" аргумент необходимости принятия христианства. Именно с такой целью, как звено в цепи логических обоснований поступков Владимира, и вставлен он в ткань повествования. Но здесь летописец явно перестарался. Увлекшись подбором обоснований, он делает перебор в том, что подменяет логику разумного выбора, свободного желания в логику безысходной необходимости (излечения слепоты).
По поводу того, чем вызвано появление в тексте "Повести" этой мифоподобной сцены, можно сделать два предположения. Первое заключается в том, что летописец мог вставить эту сцену, чувствуя, что в контексте переговоров на первый план вдруг вышел со всей очевидностью не столь благовидный довод: крещение - лишь условие на пути вожделения Владимира (а куда его денешь? - факт есть факт). Он оставил в тени всю прежнюю цепь аргументов из эпизодов с оценкой вер, посылкой "испытателей", совещанием с приближёнными.
Второй возможной причиной появления этой сцены может быть то обстоятельство, что Владимир, решаясь принять христианство, долго колебался, имел серьёзные опасения на тот счёт, как этот шаг будет оценен его современниками (всё-таки это предательство веры отцов) и искал убедительный довод в своё оправдание. С этой целью и был пущен в ход миф (им ли самим, или с подачи уговаривающих его греков) о внезапной слепоте. И в том, и в другом предположении цель этого мифа остаётся одна - морально оправдать принятие Владимиром новой веры. Для нас сейчас не важно, сам ли князь пустил в ход этот аргумент или уже летописец, ясно одно - в условиях всеобщего одобрения в нём не было бы никакой необходимости. Выходит, общественное мнение при Владимире или даже во время составления повести не одобряло поступка князя, если общественности "подсовывали" такой аргумент для его реабилитации.
* * *
Справедливости ради нужно добавить, что некоторые учёные подвергают сомнению последовательность событий, изложенных в "Повести". Так, А.А. Шахматов, считает, что князь Владимир принял крещение в Киеве, сразу после беседы с философом в 986 году, а на Корсунь ходил уже будучи крещёным. Эту версию он строит на основе анализа текстов "Повести" и других источников, придя к выводу, что эпизод беседы с философом написан ранее и должен он был заканчиваться сценой крещения, а описание корсуньского похода возникло позднее, в виде самостоятельного текста, и вставлено потом в предыдущий эпизод.[20]
Предложенная версия исходит в первую очередь из предположения, что любые последующие правки текстов летописей, будучи отражением меняющегося отношения к тем или иным фактам истории, менее достоверны, чем предыдущие. То есть предполагается заведомая истинность первого фрагмента и его предполагаемой концовки - крещение от философа. На мой взгляд, версия эта гораздо больше ставит вопросов, чем решает. Во-первых, она автоматически требует допустить, что свидетельство летописца о крещении Владимира в Корсуне ложно. Но тогда возникают новые вопросы. Например, с какой целью кому-то понадобилось переубеждать всех современников в том, что Владимир крестился не в Киеве, а в Корсуни? И уместно ли навязывать историю совсем не выигрышного варианта крещения, в контексте, явно принижающем значимость этого события? И всё это в то время, когда христианство на Руси явно уже набирало силу? А реально ли это сделать, исправив прежние фрагменты во всех возможных списках летописей, да ещё суметь на будущее проследить, чтобы "правда" вновь не проникла ни в один из последующих списков? А как эту подмену увязать с устной традицией, совершенно не подвластной контролю? Наверняка бы устное предание сохранило в памяти поколений столь значительное событие, преподносимое всем чуть ли не как праздник. Или оно совершалось тихо, чтобы народ и не знал, что Владимир крестится в Киеве? А мог ли вообще философ крестить князя? Ведь для этого он должен был быть ещё и уполномоченным на это духовным лицом. Эта личность должна была свободно владеть славянским языком, обладать даром убеждения и быть священником. Заметьте, что известный нам Кирилл-философ, проповедник всё же не был священником, и то история сохранила его имя. Имя же нашего героя, обладающего уникальными способностями, "Повесть" обходит молчанием.
Кроме того, версия киевского крещения делает дальнейшую политику Владимира прямо-таки нелогичной: как мог Владимир, будучи уже христианином, идти через пару лет отбивать у своих крестителей город, да ещё требовать себе дочь правителей в придачу? Хороша же плата за крещение! А как понимать священников, которых Владимир ведёт с собой из Корсуня? Неужели Константин и Василий, вынужденные отдать Владимиру свою сестру за Корсунь, так подобрели, что дали ему и священников в придачу, чтобы крестить Русь?
То, что описание корсуньского похода более походит на отдельный текст, вполне естественно. Это могло быть что-то вроде отчёта кого-либо из участников событий, сделанного по горячим следам, когда ещё не прочувствовался столь неблаговидный для Владимира контекст его крещения. Или этот текст возник как более поздняя реакция летописца на сфабрикованную версию о его Киевском крещении, более выгодно рисующую князя, явившегося главным заказчиком той первоначальной версии. А ведь сам же Шахматов говорит, что "рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы"[21]. Так почему же он не допускает "заказного" характера фрагмента о философе? Кому как не Владимиру пытаться представить перед потомками своё крещение в более выгодном свете? К тому же у Владимира уже имелась практика обелять свои поступки в летописях - обратите внимание, как настойчиво в событиях 980 года, во время захвата Киева, в убийстве Ярополка обвиняется Блуд, в то время как единственным инициатором и заказчиком убийства оставался Владимир, родной брат Ярополка.
Сочленение летописцем разных фрагментов не обязательно вызвано желанием исказить действительность. В данном случае неуместной выглядит попытка дискредитировать Владимира в условиях крепнущего христианства. Вполне естестественным может быть и то, что летописец стремился соединить оба фрагмента, исправляя фальшь официальной версии. Ради истины он не старался льстить Владимиру, и это явно ему принадлежит реплика, которую он отпускает, переписывая диалог с мусульманами: "сам любил жён и всякий блуд".
Нет, не убеждением, не движением собственной души принял Владимир христианскую веру, а своим похотливым стремлением и лукавством перед современниками, и явно лукавить будет дальше летописец, говоря, что "с радостью" пошёл народ креститься. Но об этом в следующей главе.
3. Крещение Руси
Прежде всего, необходимо внести ясность в спор о том, кто крестил Русь. Конечно же, князь Владимир - скажут русские, конечно, греки - скажут греки. Спор этот сейчас, когда русская православная церковь насчитывает многовековую историю своей самостоятельности, не актуален. Но раньше, на этапе её становления, этот вопрос возникал довольно часто, и русской церкви приходилось прикладывать немало усилий для утверждения своего статуса самоуправляемой церкви. Достаточно сказать, что ещё в правление Ярослава - сына Владимира, один из первых патриархов "Русской митрополии" - Софии киевской - был назначен византийской церковью из греков. И вовсе не потому, что не было русских кандидатов. Как раз наоборот, в противовес им.
Византийская церковь чувствовала за собой право контролировать всю церковную деятельность на Руси, т.к. сознавала свой приоритет в деятельности её проповедников, в свершении обрядов крещения князя Владимира и, позднее, киевлян, проведённых её патриархом и священниками. Именно поэтому она воспринимала себя матерью русской церкви; русская церковь была для неё частицей самой себя.
Акт крещения славян в Киеве отечественная история целиком связывает с именем Владимира. Однако, заметьте, что для крещения киевлян Владимир ведёт из корсуньского похода византийских священников. Придавая большое значение акту крещения Руси, наши летописцы и историки в эйфории похвал Владимиру полностью приписывают ему заслугу этого события, оставляя в тени византийских священников, непосредственно свершавших сам обряд. С точки зрения порядка свершения обряда крещения, как одного из христианских таинств, осуществлять его может лишь первосвященник, наделённый подобными полномочиями от церкви. Поэтому правы греки, говоря, что они крестили Русь - они видят за собой изначальную инициативу и исходят из строгого понимания свершения обряда. Русские же, утверждая, что Русь крестил Владимир, в первую очередь отмечают его роль организатора в проведении массового крещения; с другой стороны, в этом видится след спора между византийской и русской церквями за самоутверждение последней.
Строго говоря, в крупномасштабных мероприятиях крещения Руси Владимир выполнил роль активного посредника между византийской церковью и "русскими кандидатами". Приглядимся же повнимательнее, каковым было это "посредничество". Вот как летописец описывает деяния Владимира по возвращении его в Киев:
"И когда пришел, повелел опрокинуть идолы - одних порубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью, и приставил двенадцать мужей колотить его жезлами... И, притащив, кинули его в Днепр. И приставил Владимир к нему людей, сказав им "Если пристанет где к берегу, отпихивайте его. Л когда пройдёт пороги, тогда только оставьте его." Они же исполнили, что им было приказано" [22].
Эта воистину историческая бесцеремонность Владимира проявилась и в обращении с живыми людьми, своими соотечественниками:
"Затем послал Владимир по всему городу со словами: "Если не придёт кто завтра на реку - будь то богатый или бедный, или нищий, или раб - да будет мне враг"[23].
Вот так, ни больше, ни меньше, не дав опомниться, не спрашивая ни у кого желани